Вы - новичок

и хотите больше узнать о движении или вступить в него

Вы - активист

и вас интересует жизнь движения

Вы - инвестор

и вы заинтересовались проектами движения и возможностью финансирования

Вы - журналист

и ищете информацию или хотите взять интервью

Неотвратимость Невозможного

Дата опубликования статьи: 25.08.2007

НОСТАЛЬГИЯ ПО БУДУЩЕМУ

 

Вы когда-нибудь тосковали по будущему? Не так, как, бывает, мимоходом иногда промелькнет в голове: эх, какая фантастическая будет когда-нибудь жизнь, жаль, что не увижу! – и тут же забыть, возвращаясь в реальные будни. А всерьез чтоб тосковать. Томиться, как томится молодой и сильный волк в полнолуние посреди поляны, так же, как он, задирая голову и мысленно воя на это будущее, такое близкое и яркое и в то же время недоступное и чужое. Вроде ты свободен – иди, куда хочешь, живи, как хочешь, твори что хочешь, - и в то же время ты приговорен, и свобода твоя - липовая. Ведь нет для тебя даже 2100-го года, до которого почти рукой подать, и хоть всю душу выверни наизнанку, оглашая весь мир своей тоской, его для тебя не будет. А время пронесется и станет этот 2100-ый год для людей историей, такой же банальной, как стал недавно 2000-ый. С той только разницей, что сам ты на этот раз останешься внутри этого века, споткнувшись об один из его дней. Ты словно заскочил на ходу на подножку мчащегося куда-то мира, привык к нему, освоился, а уже идет кондуктор-время и дальше положенной станции проехать не даст, как не проси.

 

Жить становится всё менее скучно, пейзаж за окном меняется, как в калейдоскопе, - каждый день приносит новые открытия и возможности, такие, что не успеваешь привыкать, и от этого смерть кажется всё более досадной, даже если дожил до того возраста, когда, - по всем незыблемым канонам - пора. Но почему «незыблемым»? Вы оглянитесь на сегодняшний мир. Всё, что нас окружает, было когда-то недостижимой мечтой. Даже этот привычный журнал, который вы сейчас держите, окажись он в руках читателя пушкинских времен, вызвал бы потрясение – своими насыщенными сочными красками, блестящим тиснением названия на матовой обложке, и страницами, скрепленными друг с другом каким-то невообразимым способом. А больше всего наши предки из того же девятнадцатого века, окажись они в теперешнем мире, были бы поражены двумя вещами – неслыханным комфортом во всём и нашими кислыми физиономиями, вечно жалующимся на мелкие огрехи этого комфорта: то самолет на пару часов позже вылетел, то электричества в доме не было полдня, то пломба выпала всего через год. Мы научились фантастическим вещам, мы живем в сказочном мире и – напрочь этого не замечаем. И когда кто-то говорит, что мы скоро сумеем и жить бесконечно долго, ему все хором отвечают: «бред, никогда».

 

Как часто слышал подобные слова основоположник ракетостроения Циолковский! Судьба, может, и сделала его полуглухим в детстве, чтобы как можно меньше отвлекали его чужие сомнения и неверия. Его фамилия сегодня у нас цепко ассоциируется с космосом, ставшим для нас такой обыденностью, что мы даже начали превращать его в туризм, а самые нетерпеливые из нас скупают участки на Луне. Но немногие помнят, что Циолковский, по его же словам, «чистейший материалист», ничего не признающий кроме материи, верил в бессмертие человека и много об этом размышлял и написал. И с этой стороны его еще только ожидает достойная оценка и признание.

 

 

 

СКАЗОЧНОЕ ДЕТСТВО

 

Константин Эдуардович Циолковский родился 5 сентября 1857-го года в селе Ижевское Рязанской губернии в семье лесничего. Воспитанием детей и их начальным образованием занималась мать, внимательная и мудрая женщина. Маленького Костю все обожали. Детство его прошло в Вятке, рос он очень жизнерадостным ребёнком, всегда готовым участвовать во всевозможных детских играх и проказах. В принципе, многим детям свойственна кипучая энергия и неуёмность, но его повышенная активность была какой-то осмысленной и вдумчивой. Поэтому любые игрушки он, в первую очередь, дотошно разбирал, как будто их ему только для этого и давали. Его страстью была тайна и скрытый механизм вещей и явлений.

 

Другой его страстью было чтение. В восемь лет он читал все подряд, но особенно ему нравились сказки. Он мог читать их запоем, погружаясь в мир всемогущества и волшебства. Буквы и строчки разгоняли его воображение и выводили мечты за пределы обыденной жизни – на орбиту немыслимых возможностей. Он читал про сапоги-скороходы и представлял, как он сам надевает на себя такие сапоги и шагает легко и радостно - через реки и озера, через села и деревни, через пастбища и леса. И у него замирало сердце от восторга, что это возможно. Сказки дарили надежду: если всё это возможно в сказках, то разве нельзя сделать это в реальности? И он честно пытался – надевал отцовские сапоги и делал огромные шаги, представляя, что трава это лес, лужи – заливы, а муравьи – люди. Он катал по тарелке яблоко и воображал, что видит на дне ее картинку, и знает, где сейчас находится его брат или сестра и даже разговаривал с ними.

 

Вообще-то биографами «гражданина Вселенной» как-то недооценивалось влияние сказок, прочитанных в детстве, на формирование будущего основоположника ракетодинамики и отечественной космонавтики. Наверно, считается, что сказки читают всем детям, и ничего в них такого особенного нет. Но сказки это - зёрна, которые прорастают только на благодатной почве. Асфальт можно щедро засеять, качественно удобрить и добросовестно поливать, но взойдут всходы только там, где были случайные трещинки и проступала хоть щепотка земли. Маленький Циолковский и был той счастливой случайностью, в которой народная мудрость нашла своего ценителя. У него была не просто склонность к мечтательности, он жил мечтами. «Я мечтал, - впоследствии писал сам Циолковский, - о физической силе. Я мысленно высоко прыгал и мечтал об отсутствии тяжести. Я прыгал с забора, чтоб полететь. Я запускал воздушного змея и отправлял на высоту по нитке коробочку с тараканами» Костя представлял, что это он сам там сидит в той коробочке и смотрит на всех сверху. И думал: если тараканы, которые никоим образом по своим природным данным не могли оказаться на такой высоте, но оказались там благодаря изобретательности человека, то разве сам человек не сможет и для себя добиться умения подниматься на любую высоту? Веру в реальность мечты - вот что давали ему сказки и о ковре-самолёте и о волшебной палочке. Одной из самых любимых его игрушек стал маленький аэростат из тонкой пленки, который надувался водородом. Костя таскал повсюду этот аэростат за собой на ниточке, и это была, пожалуй, единственная игрушка, которую он не стал разбирать. Хотя, он, может, просто уже знал, что внутри ничего нет.

 

 

САМООБРАЗОВАНИЕ В МОСКВЕ

 

Личностные качества Циолковского самым счастливым образом унаследованы были от отца с матерью. Вот как он сам впоследствии охарактеризовал своих родителей: «Отец всегда был холоден, сдержан, в нем преобладал характер и сила воли. Среди чиновников он слыл красным и нетерпимым по своей идеальной честности. Вид имел мрачный. Был страшный критикан и спорщик…. А мать была совершенно другого склада – натура сангвистическая, горячая, хохотунья, насмешница и даровитая» От отца сыну достались настойчивость и целеустремленность, а от матери – талантливость и страстность. Склонность к изобретательству, новаторство проявились в нем с самых ранних лет. Он мастерил кукольные коньки, маленькие домики, лодки, тележки. Всё это он вырезал из картона и скреплял сургучом. Он делал множество ветряных мельниц и их лопасти вращались, как у настоящих, доставляя ему огромную радость. Он творил свой игрушечный мирок и был в нем остроумным создателем. Он даже сам смастерил токарный станок и точил на нем деревянные детальки. Отец давно обращал внимание на технические наклонности сына, но после создания этого действующего станка, стало очевидным, что это уже серьезно. А когда его Костя нашел ошибку в чертежах «вечного двигателя», которые принес один из товарищей отца, то все сомнения по поводу необычного склада ума мальчика отпали. И в 1873 году отец отправил его в Москву поступать в ремесленное училище.

 

Но ремесленное училище к тому времени было преобразовано в Высшее техническое училище, и чтоб туда поступить требовалось уже не только системное образование, но и соответствующие подтверждающие документы. Но юноша всё равно остался в Москве. Он решил продолжить самообразование, что не было для него в новинку, ведь еще в детстве в результате болезни почти полностью потеряв слух, он основные свои знания получал из книг. И теперь уже в Румянцевской библиотеке он самостоятельно принялся за учебу.

 

Вставал Циолковский очень рано, скромно завтракал и пешком шел через пол-Москвы в библиотеку. К десяти часам утра, ко времени открытия читальных залов Циолковский, уже всегда стоял у дверей. Весь день он просиживал над учебниками физики, математики, химии. Вечером, вернувшись в свою маленькую комнатенку, которую он снимал у прачки, Костя принимался за опыты, экспериментально проверяя прочитанное днем. Он и читал в основном то, что могло помочь ему при решении интересующих практических вопросов. А задумывался он о таких вещах, как, например, строительство металлических аэростатов или же использование центробежной силы для поднятия аппаратов над Землей. Жизнь он вел аскетическую. На деньги, которые ему присылали из дома, он покупал в первую очередь, лабораторные принадлежности и книги. А жил практически на хлебе и воде. И это была добровольная плата за свое образование. У него всегда были длинные волосы, но не из-за моды, а потому, что ему некогда было их стричь. Его одежда была вся в пятнах и дырках от химикалий. За ним на улице часто бежали мальчишки, дразнили и смеялись, но он не обращал на них внимания. Он был весь в мыслях об опытах, которые вёл беспрерывно. Циолковский в Москве штудировал не только теоретические технические книги, его очень интересовали и гуманитарные науки, он следил за передовыми идеями своего времени, читал подшивки журналов «Современник» и «Отечественные записки» со статьями Добролюбова и Чернышевского. Одним из любимых его публицистов был Писарев.

 

Однажды Циолковский заметил, что вместе с заказанными им в читальном зале книгами, ему вынесли несколько книг, которые он не просил. Но эти книги вполне соответствовали его интересам, хоть и были немного из других областей знаний. Он с увлечением их прочитал. Подобные случаи стали повторяться регулярно и, удивительное дело, книги, предлагаемые ему в нагрузку, всегда попадали в цель. С каждым разом, по мере его продвижения, они становились всё глубже и охватывали всё более важные вопросы. Циолковский понял, что его самообразованию помогают. Позже он познакомился со своим загадочным учителем. Это оказался библиотекарь Николай Федоров, тот самый Федоров, который впоследствии напишет свой главный труд «Философию общего дела» и впервые в истории человечества бросит такой решительный вызов смерти, какого до него не делал никто. Эрудиция Федорова была всесторонней и безграничной. Он легко и точно подбирал нужные книги как для инженера-железнодорожника, так и для ученого-медика. К его советам прислушивались даже многие известные люди того времени, приходившие поработать в библиотеку. «Федоров раздавал всё своё крохотное жалование беднякам, - вспоминал позже Циолковский. – Теперь я понимаю, что и меня он хотел сделать своим пенсионером. Но это ему не удалось: я чересчур дичился». Но Федоров смог дать Циолковскому гораздо больше, чем деньги, он в личных беседах укрепил его юношескую мечту о космических полетах своей собственной уверенностью, что человечество рано или поздно сделает всю чуждую Вселенную обитаемой и родной. Федоров много говорил о преодолении не только пространства, но и времени. Он был убежден, что люди не только сумеют стать бессмертными, но и вернут жизнь всем своим предкам, когда-либо жившим на Земле. Федоров рассказывал об этом так вдохновенно и образно, что эти беседы оказали серьезное влияние на юного Циолковского, ведь он когда-то и сам об этом задумывался, когда читал в детстве о живой воде. И к размышлениям над этими вопросами он вернется ещё не один раз.

 

 

ПОДАРОК СУДЬБЫ

 

Но Москва всё-таки оказывалась всё более финансово не под силу Циолковскому. Отец его старел, был болен и уже не мог поддерживать сына, как прежде. Пришлось, возвращаться в Вятку. А после вся семья переехала в Рязань. Циолковский продолжил самообразование и опыты. Но в Рязани он пробыл недолго. Ему удалось получить должность учителя уездной школы – министерство просвещения направило его в город Боровск. Сразу же после рождества 1880 года Константин Эдуардович, попрощавшись с отцом, уехал по назначению. В этом же году его отец умер, и он остался круглым сиротой (мать он потерял еще десять лет назад). В Боровске Циолковский не сразу подыскал себе съемное жилище. Это был город старообрядцев, и они не очень хотели брать в свой дом чужака. Ему везде отказывали. Вообще Константину Эдуардовичу никогда ничего не давалось легко, но зато когда судьба улыбалась ему, то широко и искренне. В доме, в который его всё-таки приняли, квартирант обрел себе не только уютную просторную комнату для работы и отдыха, не только внимательных слушателей за вечерним самоваром, но и, всего через полгода, невесту и жену – в лице хозяйской дочки Варвары. Получил молодой застенчивый ученый от этого дома по максимуму, взамен только дав свою фамилию сначала жене, а впоследствии и названию улицы, на которой этот дом стоял, - Круглая стала Циолковского.

 

Вернувшись из церкви после венчания, Константин Эдуардович первым делом отправился покупать себе токарный станок. Биографы до сих пор спорят – зачем он ему понадобился именно в такой день, а не хотя бы через неделю? Про свободный образ мыслей современных биографов говорить не будем, но прежде бытовало мнение о том, что он был настолько отрешенный от мира и мог просто забыть о молодой супруге, увлекшись мыслями об экспериментах. Но позже стали склоняться к тому, что он просто нашел повод, чтоб убежать от незваных гостей, с которыми ему было тяжело общаться, а жена отнеслась к этому с пониманием. Она и стала его женой, потому что любила и понимала его и во многом заменила заботливую мать. Варвара так впоследствии сама написала об их свадьбе: «Пира у нас никакого не было, приданного он за мной никакого не взял. Константин Эдуардович сказал, что, так как мы будем жить скромно, то хватит и его жалования».

 

Через год после свадьбы у Константина Эдуардовича и Варвары Евграфовны родилась девочка Люба, ставшая впоследствии своему отцу не только любящей дочерью, но и, по словам А. Костина (внука Циолковского), «секретарем, переводчиком, консультантом, защитником и ходатаем», что само по себе означает ещё один очень щедрый подарок судьбы. Любовь Константиновна дожила до 1957 года, когда страна отметила столетие Циолковского запуском на орбиту первого искусственного спутника. Спутник преодолел объятия родной Земли - как по библейскому закону «время обнимать и время уходить от объятий», так и в точном соответствии с расчетами великого ученого, которого так долго таковым всерьёз не считали.

 

 

ЗАБАВЫ МЕСТНОГО УЧИТЕЛЯ

 

Он, и в самом деле, вёл не совсем обычный образ жизни. Сегодня бы его назвали чудаком-экстремалом, но в те годы эпитеты, которыми Циолковского награждали боровские жители, были более экспрессивными. А что можно было сказать, когда выходишь себе степенно и солидно зимой к реке и вдруг видишь, как по льду перед тобой на огромной скорости проносится патлатый человек в кресле на железных полозьях, а в руках этого человека огромный черный зонт, выполняющий роль паруса. Даже местные лошади шарахались в стороны, с ужасом видя такую картину, и потом по ночам нервно ржали, словно предчувствуя, что из-за таких вот изобретателей скоро не останется им работы ни в городах, ни в сёлах. Огромного переполоха наделал однажды и склеенный молодым самоучкой из бумаги воздушный шар - с дыркой внизу. А под той дыркой горела лучина, нагревая воздух внутри. Пол-Боровска потом, стоя на крышах, отгоняли это огненное чудо от своих деревянных домов, чтоб не случилось пожара. Спасибо одному сапожнику, сумевшему изловить шар и отнести в местный полицейский участок, в котором он долго еще хранился в качестве вещдока. Нет, не понимали жители небольшого города этого странного выдумщика.

 

Одна только детвора обожала его. Он был очень добрым учителем, никогда не ставил плохих отметок, всегда много и интересно рассказывал и про Луну, и про скорые полёты к ней. А что касается его чудачеств, так это то, что как раз и надо было пытливым детским умам. Они вместе с ним мастерили воздушного змея, вырезая его в форме огромного ястреба. И идея подвязать к нему снизу свечные фонарики разных цветов не у кого из его маленьких помощников не вызывала недовольства, а только восторг. Не единожды вечером в сумерках боровчане, задрав головы кверху, наблюдали, как высоко-высоко по небосводу проплывала странная новая звезда, состоящая их трех-четырех огоньков. «Опять учитель запускает свою жар-птицу!» - смеялись они, показывая пальцами то в небо, то у виска. Не знали они, что спустя полвека такие огоньки сделаются привычными и люди перестанут обращать внимание на пролетающие ночью над городом самолеты с мерцающими огнями. Не знали, что чудак дарил им фантастическую возможность посмотреть на мир глазами потомков, увидеть фрагмент из будущего.

 

НЕПРЕКРАЩАЮЩИЕСЯ ЭКСПЕРИМЕНТЫ

 

Где бы не жил Циолковский, куда бы не переезжал, за ним следом вскоре прибывали его книги, колбочки, реторты, химические реактивы. Он всё время беспрерывно находился в состоянии проведения экспериментов. Он жил воздухоплаванием и его интересовали аэродинамические свойства твердых тел. Ему удалось даже получить небольшие средства от Академии наук на создание специальной воздуходувной трубы для опытов. Целый год он ее строил, а потом непрерывно с ней работал, и эта работа требовала немалых физических усилий. Каждый раз требовалось поднимать под самый потолок тяжелый груз, который затем, падая, раскручивал вентилятор. Что только не побывало в этой трубе: от всевозможных рукотворных конструкций до тарелок и крышек от кастрюль - всё проверялось на возможность летать и подъемную силу. Ученый настолько был погружен в своё дело, что когда увидел первые рисунки и чертежи скандально известной в то время Эйфелевой башни, он сразу заметил, если натянуть на эту башню плотный чехол, то по своей средней плотности она напомнит крыло, а по аэродинамическим свойствам – ракету.

Циолковского интересовали не только полеты на ракете, но и возникающие при этом перегрузки. Он сам вспоминал: «Я делал опыты с разными животными, подвергая их действию усиленной тяжести на особых центробежных машинах. Ни одно существо мне убить не удалось, да я и не имел такой цели, но только думал, что это могло случиться. Помнится вес рыжего таракана, извлеченного из кухни, я увеличивал в триста раз, а вес цыпленка – раз в десять. Я не заметил тогда, чтобы опыт принес им какой-нибудь вред». Как отметил один из биографов ученого, что не Белка и Стрелка, попавшие потом под сотни кино- и фотообъективов, были первыми земными существами, прошедшими предкосмическую тренировку, а безымянные и никому не известные маленький цыпленок и простой таракан. Хоть и раскрутка у них вроде была серьёзная, на центрифуге, и раскручивал их сам Циолковский, но всё же слава и даже памятники достались не им.

 

Неприятие окружающих изводили Циолковского. Особенно огорчало непонимание со стороны официальной науки. «Тяжело, - писал он, - работать в одиночку, многие годы при неблагоприятных условиях и не видеть ниоткуда просвета в содействии». Но он, глухой, слышал нарастающий шепот будущего, ловил его и платил за своё острое чутьё неустроенным настоящим. И вместе с ним платила его семья. Но опыты бросить он не мог. У него так не раз было в жизни - самое дорогое и любимое приносило самые большие страдания. Он, например, просто обожал воду, любил плавать и мог часами гулять вдоль берегов. Многие его эксперименты были связаны с водоёмами. Переезжая на новое место, Циолковский в первую очередь, подыскивал себе съёмное жилище из тех, которые поближе к реке. Он стремился к воде, но, к сожалению, и вода шла к нему навстречу. Если случался в городе сильный разлив, какого не помнили даже старожилы, то это происходило именно в тот год, когда в этом городе снимал домик на берегу Константин Эдуардович. И он вместе со своим научным и житейским скарбом, вместе со своим растущим семейством каждый раз спасался на чердаке, а то и на крыше. Не удивительно, что первый же его дом в Калуге, купленный с огромными тяготами и экономией, благодарная вода залила так, что он не подлежал восстановлению.

 

А очень скоро и его самый любимый сын принесёт ему самое большое горе.

 

РАЗДУМЬЯ О БЕССМЕРТИИ

 

Основная тематика исследований Циолковского была очень разнообразной - от использования солнечной энергии до создания общечеловеческой азбуки, - но постепенно всё более важное место в них занимала космическая проблематика. И уже к углубленной теоретической разработке космических полётов он приступил в 1896 году, начав работу над своим знаменитым сочинением «Исследование мировых пространств реактивными приборами». В этой и последующих работах он убедительно обосновал не только возможность, но и крайнюю необходимость покорения космоса. Заселение других планет, полет к дальним мирам очень важно, говорил он, и с точки зрения безопасности и выживания человечества. Ведь Землю может просто однажды разрушить огромный астероид, Солнце когда-нибудь погаснет, да и сама наша Галактика не застрахована от катаклизмов, о которых мы даже ещё не догадываемся. В этой же работе, увидевшей свет в год ухода из жизни его учителя в Москве Николая Федорова (1903), Циолковский не раз затрагивает проблему смерти. Он пишет: «Нет предела разуму и совершенствованию человечества. Прогресс его вечен. А если это так, невозможно сомневаться и в достижении бессмертия». Он был убежден, что «невозможное сегодня станет возможным завтра».

 

Обращение Циолковского к теме бессмертия связано не в последнюю очередь с тяжелыми утратами в его семье. В 1902 году старший сын девятнадцатилетний Игнатий покончил жизнь самоубийством, отравившись цианистым калием. Он был очень талантливый, в гимназии его называли Архимедом, и отец возлагал на него большие надежды, но не уберег от рокового и нелепого шага, не объяснил, что, не смотря ни на что, в жизни намного больше радости, чем горя. Циолковский очень сильно переживал эту потерю, боль от которой стала отпускать только через десяток лет. Параллельно с разработкой аппаратов для полетов в космос Константин Эдуардович всерьез начал задумываться о сущности жизни и ее неизбежного финала. Природа не спрашивает у человека согласие на смерть. Приходит время и человек начинает разрушаться, как изношенный механизм. Циолковский замечает, что у человека и механизмов есть много общего. «Смерть напоминает порчу машины, - писал он в одной из своих работ. – Как остановка часов не может быть без полома или деформации каких-либо их частей, так и… жизнь прекращается, потому что испортилась человеческая машина. Разрушено тело, разрушен мозг, и нет жизни… Молчание могилы - твой удел! И эта отчаянная мысль о бесконечном небытии отравляет человека хуже яда…» Никогда не смирятся люди со смертью. И Циолковский догадывается, что скоро придет время, когда «они примутся за преобразование своего тела». «Чем далее подвигается человечество, - замечает он, - по пути прогресса, тем более естественное заменяется искусственным». А значит, человек научится видоизменять себя настолько, чтобы вообще не умирать! Ученый приходит к такому выводу и неоднократно об этом говорит, желая поделиться своим открытием. «Горю стремлением, - восклицал он, - внушить всем людям разумные и бодрящие мысли… Жизнь не имеет определенного размера и может быть удлинена до тысяч лет». Но разговоры о возможном бессмертии только добавляли уверенности у окружающих в том, что калужский мыслитель основательно не в себе.

 

ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ

 

Октябрьскую революцию Циолковский принял с надеждой и радостью. И новое время оказалось к нему также благосклонно. Стареющему, страдающему от болезней, но по-прежнему энергичному Циолковскому постановлением Совета Народных Комиссаров «в виду особых заслуг изобретателя» была назначена пенсия, позволяющая не заниматься преподаванием, а всего себя посвятить любимому делу. Его настойчиво звали переехать в Москву, выделили квартиру, но обживаться на новом месте у него уже не было сил, и он остался работать в Калуге. У него пошли научные публикации в популярных журналах, он начал получать письма. Всё складывалось, наконец, так, как когда-то мечталось, но, к несчастью, одновременно с началом признания, опустошительная череда новых потерь обрушилась на него. Каждый нечетный год после революции становился годом утраты самых близких людей. В 1919 году умер сын Иван, тихий, обязательный помощник во всех его экспериментах. Он не рассчитал силы и надорвался, когда нес тяжелую вязанку дров, чтоб протопить чугунку в кабинете отца. В 1921 году заболела туберкулезом и быстро угасла дочь Анна, а в 1923 ушел из жизни работавший учителем сын Александр. Как и Игнатий, он наложил на себя руки. Родители глубоко переживали, и даже тот факт, что труды Циолковского стали обращать на себя внимание и получать поддержку, не приносил должного удовлетворения и отрады.

 

Смерть слишком серьезная вещь, чтобы ее не замечать. И Циолковский, продолжая творить в области ракетодинамики и космонавтики, всё чаще размышляет над смертью и всё более укрепляется в мысли, что она не может быть раз и навсегда данной спутницей человека. Он пишет: «Разум человека со временем сможет достигнуть неограниченной жизни. Я уверен, что зрелые миры вне Земли давно уже дали таких бессмертных существ». Циолковский не раз, говоря о бессмертии людей, проводил аналогии с вечным двигателем, создание которого, как известно, невозможно. Такое сравнение и такой довод среди противников бессмертия существует и поныне: вечная жизнь такой же абсурд, как и вечный двигатель. Циолковский, естественно, не мог не признавать, что «что все наши моторы, предоставленные самим себе, рано или поздно портятся и перестают работать». Но он увидел в этом серьёзное противоречие, и пошёл дальше: «Только при участии и наблюдении человека они могут быть вечными». То же самое и с человеческой жизнью, ведь практическое бессмертие как раз и предполагает постоянную поддержку жизни каждого организма - замену вышедших из строя органов, их постоянную модернизацию и многое другое по мере продвижения прогресса. В конце концов, если сегодня наша жизнь – отрезок, пусть даже увеличившийся по сравнению с прошлым, то это не значит, что завтра она не сможет стать лучом, уносящимся в вечность.

 

ПРИЗНАНИЕ

 

Между тем в стране, отходящей от невзгод гражданской войны, разрухи и голода стал резко возрастать интерес к космической тематике. Мощная волна энтузиазма, вызванная строительством новой жизни, успехами в авиации и уверенность в счастливом будущем рождали в людях стремление к чему-то новому и более захватывающему - к полетам в космос. В 1924 году при Военно-научном обществе Академии Военно-Воздушного Флота создается «Общество межпланетных сообщений», и его появлению способствовали в первую очередь работы Циолковского. В 1927 году в Москве состоялась первая международная выставка межпланетных аппаратов, в работе которой ученый принял активное участие. Приоритет Циолковского в разработке теории реактивного движения был признан бесспорным теперь и за рубежом. Всюду в СССР стали разворачиваться практические работы по созданию ракетной техники, была создана группа изучения реактивного движения, куда входил и Сергей Павлович Королев. Энтузиасты ракетостроения обратились к ученому с приглашением участвовать в их работе. «Вы понимаете, - писали они, - насколько нужна Ваша помощь, насколько решающе Ваше участие и желательна Ваша работа! Ведь Вы, дорогой Константин Эдуардович, являетесь отцом, нет патриархом идей ракетного летания. Мы зовем Вас к себе». Но Циолковскому было уже за семьдесят, его силы заканчивались, и он помогал лишь необходимыми консультациями.

 

В 1932 году семидесятипятилетие Циолковского торжественно отмечала вся страна. «Что я такого сделал, чтоб меня так чествовать?» - упирался он, отказываясь ехать на торжества из Калуги в Москву. Но юбилей патриарха уже не был личным его делом, и сбежать с праздника от благодарного народа и правительства, как когда-то со свадьбы, под видом покупки какого-нибудь станка, было куда сложнее. «Торжества, Константин Эдуардович, послужат пропаганде ваших идей», - сказали ему друзья, знавшие, чем можно сломить упрямое сопротивление. И если ради идей он раньше добровольно голодал, то теперь ради идей предстояло есть, пить и гулять. Но в итоге он торжествами остался доволен, это было практически подведение итогов.

 

В 1935 году его здоровье стало сильно ухудшаться. Требовалась сложнейшая операция, он до последнего не соглашался, но 8 сентября всё же покинул Калугу, бросив на прощание землякам: «Чего собрались? Неужто в последний раз видимся?» Операция проходила под местным наркозом, и Константин Эдуардович подробно и деловито спрашивал врачей о каждом этапе. Он перенес ее мужественно. Но пережить этот сентябрь ему было не суждено. 19 числа он умер, успев написать письмо в ЦК ВКП(б), в котором завещал все свои труды стране и сожалел, что успел так мало.

 

Сегодня Константин Эдуардович Циолковский признан и по достоинству оценен как провозвестник совершенно новой космической эры, как мыслитель, который вдохновенно позвал людей в космос и описал, как это осуществить реально. Его известные слова, что Земля колыбель человечества, а ребенок не остаётся в колыбели, - в наши дни воспринимаются как само собой разумеющееся. Мы даже уже начали вырастать из этой колыбели, и сидя в манеже солнечной системы, пытаемся встать. Нам интересно наблюдать за всем, что нас окружает, и мы твердо знаем: весь тот огромный мир вокруг, пока еще недоступный, скоро будет нашим. И не только тот, что мы видим в телескопы, а и другой невидимый, за всеми мыслимыми и немыслимыми пределами. Циолковский всегда жил будущим. Но не таким бытовым личным будущим, каким живёт большинство людей, повторяющих неоднократно для себя и своих близких «всё будет хорошо», а будущим всего человечества, уже не воюющего, объединенного, творческого. Он мечтал о сближении жителей планеты и само человечество воспринимал как один организм – ещё очень юный, недавно родившийся и потому не слишком разумный. Но ведь всё впереди: и бесконечное пространство и бесконечная жизнь.

автор: Игорь Судак. Опубликовано в журнале "Личности" №4(8) 2007